делает минет на спор

Апокрифы из Книг Боконона

Recent Entries Friends Archive User Info



Current Mood: больничное Current Music: Nick Cave - The Weeping Song Вот, нашла свои записи годичной давности: Если есть, из чего выбирать, я никогда не выбираю место посередине, только с краю. Мне необходима возможность хотя бы упереться взглядом в стенку. Сейчас я лежу у окна окно, конечно, лучше стенки. За окном происходит наивная, серенькая весна. Слева от меня окно, справа лежит девица лет около двадцати, студентка географического факультета. У неё крепкие ноги, крепкая попа, крепкая загорелая шея, крепкий блондинистый хвост . У неё громкий, хорошо поставленный голос, который она включает в полную силу, начиная с восьми утра, и, в общем, не очень понятно, что столь цветущее существо делает в этом доме скорби. Будь я мужиком, меня, вероятно, больше радовали бы её открытые маечки и спортивные трусы. Но я не мужик, и хватит об этом. Дальше Блондинки, у стены, лежит дама, которая несколько лет назад сходила замуж в Англию и привезла оттуда звучную фамилию Росс. У неё выражение лица, как у человека, несправедливо обделённого судьбой. Даже во сне она помнит, что её взяли живой на небо, а потом выгнали ссаными тряпками. У противоположной стены только две кровати напротив Блондинки лежит Альфа-Самка, напротив меня Онажемать. Онажемать очень любит свою пятнадцатилетнюю дочь и, кажется, стремится её уничтожить. Альфа-Самка это альфа-самка, и этим всё сказано. У неё длинный нос, что странным образом делает её похожей на рыбу. Ей предписан постельный режим, и, воспринимая это очень уж всерьёз, она целыми днями лежит, покидая палату только ради уборной. Она надевает один на другой два спортивных костюма с начёсом и повязывает голову шерстяным платком, концы которого важно разложены по обе стороны от её головы. Она лежит здесь уже третью неделю, но до сих пор ни разу не помылась в душе, хотя ей это не запрещено. -Брезгую, - говорит она. Её брезгливость, надо сказать, очень неприятно пахнет. Я лежу у окна и читаю Чарльза Буковски. Этим, по-моему, тоже всё сказано. Эти четверо открывают вещание сразу после подъёма и выключаются с отбоем. Я не понимаю, как можно так много и так громко говорить. Они рассказывают всю свою жизнь. Они подробно докладывают (кому?) о своём сегодняшнем самочувствии. Они не могут дождаться врача, который заглядывает к нам на пять минут между операциями и файв-о-клоком, и перечисляют друг другу жалобы, видимо, чтобы не забыть их, когда врач всё-таки нас навестит. Они до сих пор не поняли, что всем на свете врачам их жалобы до фонаря. Приходит лечащий. Он отчасти похож на Никиту Сергеевича Михалкова. Верхние пуговицы халата расстёгнуты, видна волосатая грудь и золотой крест в особо крупных размерах. Он усат и вальяжен. К обнажённому животу пациентки он обычно обращается на ты , а к голове на вы . Это как бы намекает, что с животами он держится попросту. -Всё прыгаешь, - ласково говорит он моему животу, тыкая чисто промытыми пальцами в свежий рубец. Всё прыгаешь. Попрыгунья-стрекоза. Да. Лето красное пропела. Чего уж там. -Не забывай про йод, - говорит он моему животу. На прошлой перевязке мы с животом не сказали, что у нас аллергия на йод, и нас обмазали йодом. Потом было ощущение, что нас поджарили. Это было не очень приятно. -Я про все аллергии помнить не могу, - объясняет лечащий, обращаясь на этот раз к голове. У меня таких, как вы, сорок человек. И у всех аллергии. Потом он разговаривает с Альфа-Самкой. -Доктор, вот когда я вот так поднимаю руку, у меня болит вот здесь. Это нормально? Лечащий поглаживает свой крест. -Нормально, - говорит он. -А когда я вот сюда тыкаю, то тоже болит, а теперь ещё стало в ухе стрелять. -И это нормально. -А, хорошо. А то я уже испугалась, что это ненормально. -Нет, это нормально, - говорит лечащий. -Ну, вот. А то я испугалась. -Не пугайтесь. Потом он объясняет Англичанке, что колоноскопия, которую ей назначили это тоже нормально. Англичанка хочет, чтобы эту процедуру ей делали под наркозом. Она боится не выдержать такого надругательства над своей персоной. В Англии такого не делают, говорит она. В Англии никто и никогда не засовывает посторонних предметов человеку в жопу. Настоящий англичанин может быть спокоен за свою жопу, он носит её в штанах уверенно и с достоинством. Жопа англичанина его крепость. Не то, что у нас. Стоит только отвернуться. -Это нормально, - говорит лечащий. Нормальная процедура. Когда он уходит, Англичанка закатывает истерику. Она считает, что лечить человека через жопу это противоестественно. Она так и говорит противоестественно. Для тех, кто не понял, она поясняет: -Это против природы. Потом она немного успокаивается и подходит к Блондинке, чтобы посмотреть на букеты. У Блондинки очень много букетов, она вчера праздновала день рождения. Она праздновала его прямо в палате. Я не очень понимаю, как можно непринуждённо праздновать день рождения, если рядом, в тридцати сантиметрах, лежит человек с торчащей из живота прозрачной трубкой. Это я. У меня из живота торчит прозрачная трубка с привязанной к концу хирургической перчаткой. Это дренаж. Когда я хожу, перчатка кокетливо помахивает встречным из-под края моего халата. Нервные люди немного пугаются. Когда я лежу, перчатка выглядывает из-под одеяла, как третья рука, растущая на уровне живота. Я не представляю, как в такой обстановке праздновать день рожденья. Впрочем, гости Блондинки вчера не засиделись. Увидев мою перчатку, они довольно быстро ушли, Блондинка напрасно пыталась прельстить их тортом. Зато они оставили очень много букетов. Теперь букеты стоят на тумбочке Блондинки, на моей тумбочке и на подоконнике. Они душно пахнут, особенно розы, я от их сырого запаха невольно вспоминаю кладбища, тубдиспансеры, Фернанду дель Карпио, ботанический сад, семейство Аддамс, скотобойни и освежители воздуха для туалетов. А миссис Росс нравятся Блондинкины розы, она подходит их нюхать, это, кажется, для неё вроде медитации. -Какие розы! как-то тщательно подчёркивая каждый звук, говорит она. Такие красные-красные! -А листья зелёные, - отмечаю я, не вылезая из Буковски. -А листья зелёные! подхватывает Англичанка. И вот они будут так стоять, и стоять, и стоять -Пока не завянут, - говорю я, чтобы она закрыла тему. -Да, пока не завянут, - повторяет миссис Росс и, подумав с минуту, вздыхает. Потом она отходит. Я читаю Буковски. Альфа-Самка вслух зачитывает нам избранные места из какого-то народного лечебника, который ей принесли родственники. Голос у неё очень пронзительный, что странным образом гармонирует с длиной носа. Мне начинает казаться, что вся наша палата нуждается в немедленной эвтаназии. Но я сжимаю зубы, читаю Буковски и жду Савицкого. Блондинка и миссис Росс начинают собираться на бракосочетание какого-то английского принца. Они, натурально, причёсываются и красят губы перед зеркалом, которое висит над умывальником. Они разговаривают о принцессе Диане. Боги, боги. Они очень взволнованы. Они боятся не успеть, хотя до церемонии ещё несколько часов. Церемония состоится в кабинете сестры-хозяйки, где есть телевизор и куда Блондинка запросто вхожа. Блондинка на короткой ноге с сестрой-хозяйкой. Это похоже на титул, и фамилия сестры-хозяйки, кстати, Уэльская. Нет, вы не думайте, это всё правда. Я прочитала на каком-то приказе, на доске в коридоре. Сестра-хозяйка Уэльская примет миссис Росс после вечернего чая. Боги, боги. Это же правда, это на самом деле. Значит, то, что пишет Буковски тоже правда. Я жду Савицкого. Он обещал после обеда. Вон он идёт, мне видно его из окна. Когда он вот так идёт по обсаженной тюльпанами дорожке, ведущей от калитки к главному корпусу, идёт развинченной буратинской походкой, зажав подмышкой пакет сока, он совсем не похож на свои фотографии. И когда он, зайдя в палату, держась зачем-то за дверь и оставив одну ногу в коридоре, чуть вздёргивает брови и подбородок, полуопускает веки и, как бы изобразив таким манером слегка чем-то обиженного, но сохраняющего достоинство аиста-марабу, произносит общее здравствуйте ( Зд авствуйте ), он тоже совсем не похож на свои фотографии. На своих фотографиях он кажется очень пластичным и грациозным, но на самом деле он совсем не такой. Ещё, когда смотришь на его фотографии, кажется, что он из тех людей, которые не поднимут усталых ресниц, даже если в полуметре от них разорвётся граната. Ну, если, допустим, в двадцати сантиметрах разорвётся тогда ещё поднимут, так и быть. Но не больше. На самом деле он не такой. Он не похож на свои фотографии, когда сидит рядом со мной и чистит для меня помидорки черри , желая окружить меня заботой. Честное слово, я в состоянии оторвать черешок от помидора. Но мне приятно. Половину помидорок он, незаметно для себя, пожирает. Я понимаю, что он голодный. Предлагаю выпить чаю. Савицкий делает себе бутерброд. Вернее, не делает, а строит, как башню. Он подходит к этому очень ответственно. Альфа-Самка недовольно смотрит в нашу сторону. Ей не нравится, что нас нельзя попросить выйти из палаты меня недавно прооперировали. Строго говоря, это я могу попросить её выйти из палаты. Да и всех остальных тоже. Их-то никто не оперировал. А миссис Росс даже на колоноскопию не соглашается. Мы с Савицким, не сговариваясь, выстраиваем спинами и локтями замкнутый угол, в вершине которого наши лица, расположенные сейчас очень близко друг к другу, настолько близко, что мы щекочемся волосами. Совершенно не важно, о чём мы сейчас говорим, ссоримся или любим друг друга, довольны или сердимся. Важно, что это мы. Мы оба понимаем это и часто молчим. Савицкий не похож на загорелых физкультурников Блондинки, способных испугаться торчащего из женского живота дренажа. Именно то, что я больна, наполняет его, ну скажем, негой. Именно то, что мой живот рассекали скальпелем, лезли в меня ланцетами и корцангами, всем этим сверкающим и безупречным пыточным арсеналом, растягивали крючками, собирали тампонами кровь, надо мной сияли софиты и склонялись, как лики богов, лица в строгих зелёных масках, над которыми все глаза смотрят печально и безжалостно, как глаза Хью Лори, на моих внутренностях оставлена ювелирным крестиком вышитая подпись хирурга ( Everybody lies! ), - именно это придаёт мне в его глазах ореол Прекрасной Тайны, в которую он когда-нибудь надеется проникнуть. Именно то, что из моего живота торчит дренаж, а из сгиба локтя примотанная бинтом бабочка , означает для него, что я помечена этой Тайной. -Мы с тобой смертники, - говорит он. Это не значит, что он такой безнадёжный, а это значит, что он приписывает меня к какому-то братству. Возможно, состоящему из нас двоих. Мне сейчас лень и спорить, и выяснять. Савицкий вообще ни на кого не похож. Это устраивает нас обоих. Альфа-Самка смотрит на нас с неудовольствием, даже её длинный нос выражает осуждение. Она уже знает, что Савицкий мне не родственник. Ей это глубоко противно. Дождавшись, когда она отчается на наш счёт, я прошу Савицкого отвести меня в курилку. Гулять по саду он меня, конечно, не поведёт, потому что сегодня промозгло и пасмурно. Савицкий помешан на мысли, что я могу простудиться и, видимо, умереть. Какая простуда может быть страшна человеку с разрезанным животом?.. А мне бы хотелось погулять там кружевная трава на чёрной жирной земле, кружевные листики на бледном небе, серо-зелёный дым вокруг деревьев. Старый кирпичный корпус с четырёхскатной крышей напротив наших окон выглядит так уютно, особенно по вечерам, когда окна в нём светятся жёлтым. Даже не хочется верить, что там морг. Мне нравится, что от нас не видно и не слышно города. Больница старая, в разросшемся саду полно птиц, каких в городе обычно не встретишь. Я поднимаюсь рано и иду смотреть из торцевого окна в коридоре на лужайку внизу каждое утро я вижу там зверька, вроде ласки или, может, куницы. Если не выдры. Зоология не моя наука. Зверёк размером, пожалуй, с крупную крысу, но это не крыса, крысу я бы узнала. Понятия не имею, кто это, и что он делает на больничной территории. Я вижу его каждое утро, он выскакивает из дырки в земле, а потом ныряет обратно, и так несколько раз подряд. Это бывает всегда между пятью и шестью часами, но мне никто не верит, потому что никто больше не встаёт так рано. Надо мной смеются и говорят, что это последствия наркоза. Я не сильна в зоологии, но не до такой степени, чтобы не отличить последствия наркоза от явно пушного зверя, выскакивающего из круглой дырки в земле. Я спрашиваю Савицкого, верит ли он в моего зверька, но Савицкий в ответ пожимает плечами. Зверьки его не очень интересуют. Если для меня это важно, он верит, пожалуйста. Он уходит, я продолжаю читать Буковски. Миссис Росс встаёт у окна и смотрит вниз, на окна морга и клумбы с тюльпанами. У неё мордочка печальной мартышки. Она никак не может дождаться церемонии королевского бракосочетания и аудиенции у сестры-хозяйки Уэльской. На следующий день всё хорошо. Это ни с чем не сравнимое ощущение проснуться, мысленно ощупать своё тело, начиная с пяток, постепенно поднимаясь к стянутому животу, убедиться, что всё в порядке, и подумать: Сегодня ко мне снова придут . Слышно, как в коридоре громыхает нагруженная кастрюлями каталка привезли завтрак. Дверь раскрывается, по запаху слышно, что в кухне подгорела пшеничка. Ещё пахнет столовским ячменным кофе с молоком, они как-то умеют добиваться почти невероятной остроты и концентрации этого запаха, так что он забивает даже хлорку. Это секрет, доступный только работникам больничного общепита. Онажемать ноет, что здесь плохо кормят, а только вчера ныла, что ничего не может есть. Альфа-Самка, двигая носом, ищет, куда приложить свою дурную энергию, дремлющую под спудом, накопленную за три долгих недели под слежавшимися от пота спортивными костюмами с начёсом. Она находит меня. Я снова читаю Буковски. Альфа-Самка пристаёт ко мне намертво. -Надо кусять касю, - ласково говорит она мне, и кончик её носа дрожит. -Я не хочу касю, - серьёзно отвечаю я. Я её не люблю. -Кусяй касю, кася осень полезная!.. надрывается Альфа-Самка. У неё есть дети, кажется, двое. Я не понимаю, как таким людям вообще разрешают иметь детей. Потом мы ждём обеда. Потом выгоняют Англичанку. Если она не желает колоноскопии, пусть идёт на хер. Пусть едет на хер в Англию и там лечится кровопусканием, если хочет. Короче, её выписывают. Напоследок миссис Росс произносит короткую гневную речь, посвящённую, главным образом, противоестественным методам лечения, принятым в нашей варварской стране и не принятым в чистенькой, благовоспитанной Англии, увитой плющом и мелкими ситцевыми розами. Ну и пусть, что её выписали. Она поедет в Англию и будет лечиться там. Её обезьянье личико выражает одновременно скорбь и тайное торжество. Гром победы раздавайся, веселися, храбрый Росс. Бедная, она всё надеется вернуться в свой ситцевый Рай. Снова громыхает каталка. Нам привезли рассольник, мучнисто-бледные котлеты, похожие на брусчатку, печальное морковное пюре. Ковыряя котлету вилкой, я думаю о долгом сыром лете, которое наверняка наступит после этой нескончаемой сырой весны, думаю о кабачках и демографической политике, думаю о квартирном вопросе, индейцах и алкоголизме. Неповоротливый больничный день, перевалив кое-как через обед, ковыляет дальше. По коридорам, как летом, свободно гуляют тёплые сквозняки, гулко хлопают двери. Столбы дымного света стоят на лестничных площадках. Можно пойти к выходу из приёмного покоя, туда, где пандус для скорых , и смотреть, как один за другим заходят на посадку самолёты. Двери приёмного покоя смотрят прямо на Пулково. На место Англичанки приводят девушку с какими-то коликами неясного генеза. Она сразу мне нравится. У неё длинные, почти до талии, африканские косички с вплетёнными в них редкими керамическими бусинами, завязанные в небрежный узел. Она распускает узел, ложится на живот, подогнув под себя ноги и засыпав своими косичками пол-кровати, сразу вызывает невнятные ассоциации с Сэй Сёнагон; на ней широкие индийские шаровары. Картинка в целом очень изящная и приятная глазу. Позже мы с ней курим на скамеечке перед главным входом и разговариваем о психологии; я признаюсь, что считаю психологию лженаукой. Мы возвращаемся в палату. Скоро должен прийти Савицкий. Я сразу вижу, что Альфа-Самка и Онажемать о чём-то договорились, пока меня не было. Глупо улыбаясь, Онажемать пробует подкатиться ко мне: -А вот этот твой братик, что вчера был, он сегодня придёт? -Какой братик? тщательно не понимаю я. -Ну, вот этот, что вчера был. -Какой?.. -Такой, - она показывает руками. -В белом пиджаке? -Ну да. -Это не братик. -А кто? -Сестрёнка, - отвечаю я и раскрываю Буковски. Онажемать не успевает отреагировать на изменение исходных данных: -А у вас глаза так похожи. -Да, нам уже говорили, - отвечаю я. Мы практически на одно лицо. Я читаю Буковски и жду, когда появится Савицкий в белом пиджаке и с видом обиженного аиста откроет дверь в палату. Я расскажу ему о происках Альфа-Самки. Я расскажу ему про касю и про то, как вообще прошёл день. Сегодня хорошая погода, и мы, наверное, погуляем по саду. P.S. Прошёл год, я снова в той же больнице, ничего не изменилось, не считая того, что Савицкий умер и похоронен, мой брат Павел умер и похоронен, люди, которым я доверяла больше, чем себе, оставили меня, люди, о существовании которых я не могла даже заподозрить, вошли в мою жизнь незаметно и неотвратимо, как время года. Ещё, совершенно не в тему, хочу процитировать из прекрасного Орхана Памука (недавно прочитанного) любимое место: "После того, как гяур нарисовал нас, мы преодолели путь от Коньи до Сиваса, отдыхали в трёх местах, прошли, попрошайничая, восемь деревень; как-то ночью нас накрыл снег, и мы, два дервиша, крепко обнявшись, уснули и замёрзли. Перед смертью нам снилось, что нас рисуют и наше изображение через тысячи лет попадает в рай". (с) Tags: Единственно Значимое , былое и думы , в зеркальце смотреться , креатив , кролику херово , многабукаф , новое , фЕлософия

13 Leave a comment Add to Memories Share

Красная Горка (рассказ)

Current Mood: устала Current Music: Гражданская Оборона - Звездопад, Свой среди чужих На выезде из города были пробки, потому до участка удалось добраться только поздним утром. Зато утро после ночного дождя было хорошее золотое и чуть дымное, на солнце тёплое, в тени весело-знобкое. И всё было как будто немного слишком, как будто удивлённое земля слишком тёмная, цветочки слишком яркие, тени слишком глубокие. На берёзах новорождённые листочки, каждый отдельно, точно нарисованные. И ветер как-то нарочито колыхал гибкие проснувшиеся деревья, так вздымая, что они делались похожими на кружевные подолы. -А ещё недавно снег лежал, - заметила Надежда. Тишина в ответ. Игорь молчал, он всё время молчит. Под ногами вкусно хрустела яичная скорлупа. Все здесь. Вон Смирнов, вон дядя Толя, вон супруги Шелыгины, улыбаются, как всегда. Улыбнулась в ответ. Вон Бачурина очень сильно раскрашена, и лицо недоброе. Раздражает. Надежда отвернулась, как не заметила. Вон Анна Петровна старая, Ахмерова. У неё запущено. Она одна, никто больше сюда не приезжает. Помочь -Здравствуйте, Анна Петровна. Коваль Борис Яковлевич, ближайший сосед. Еврей, наверное. Или белорус. Но по лицу не поймёшь. Хороший мужчина, приветливый. И, видно, одинокий. -Добрый день. Вот и конец пути. Надежда размотала платок, упарилась. -Жарко на солнышке, - пожаловалась она сыну. Но Игорь снова промолчал. Присесть некуда, так и не собрались поставить какую-нибудь лавочку. Дорого, всё дорого так. Сами не умеем, нанимать надо. Хорошие дорого возьмут. Плохие возьмут недорого, но сделают так, что всё развалится. Да и плохие они, шут с ними. Ладно, всё успеется. За участком уход нужен. Участок он кусок земли, хоть какой-никакой, но свой. Это земля, это навсегда. Поставила раздвижную табуреточку, достала термос, в бумаге яйца, хлеб и огурцы. Дорога неблизкая, проголодаешься. -Хочешь?.. Игорь не ответил. Всё равно ему тоже дала. Давно не ел. Сказала, задумчиво жуя: -Надо помочь Анне Петровне. Хотя бы траву повыдергать на участке. Что ж, больше некому. Игорь молчал, пристально глядел через дорогу. Надежда проследила его взгляд там поверх кованой ограды смотрела на них девушка лет восемнадцати. Хорошенькая, тёмные глаза, светлые волосы. Тени пробегают по лицу, не поймёшь, улыбается или так. -Это чья? ревниво пробормотала Надежда сквозь огурец. Вроде, раньше не видела. Высохшие за зиму камыши шушукались, как живые. -Кто там рядом?.. Каминские, Алевтина Николаевна и Михаил не помню как. Но это не их, точно. У них только одна, ей тридцать четыре. Приезжала как-то. Сын не реагировал. -Ты чего огурец не ешь, зря тащила? прикрикнула Надежда. Только вздох в ответ, не громче камышей. Надоела ему мать. Неблагодарный. Татьяна Леонидовна, которая участковый доктор, у неё ещё со щитовидкой проблемы, говорила как-то, что это просто возраст такой, ну, кризис возрастной, понимаете. Ничего, перемелется, мука будет. Да сколько ж можно возраст?.. с тоской думала Надежда, слушая пучеглазую дуру, у нас с пятнадцати лет всё кризис , а для виду соглашалась. Поила дуру чаем, сама пила, звенела ложечкой. Я просто хочу, чтобы он поговорил со мной, хоть когда. Татьяна Леонидовна, чтобы только поговорил, неужели я не пойму , - Ничего, Наденька, это всё перемелется . Наденька!.. Муж ещё в двери кухни маячил, кривил рот, как утка, не нравятся ему эти разговоры. Сам не хочет об этом, делает вид, что глухой. А Игоря дома не было, как всегда, Господи, как всегда!.. Чай из термоса вкусный - крепкий, горячий, вяжущий и пахнет пробкой. Хороший термос, китайский, служит уже пятнадцать лет. Только алюминиевая крышка немного помялась, это Игорь помял. Брал в поход. Надежда ругалась тогда очень. -Ну, не хочешь огурец, вот возьми яичко, съешь с хлебушком. По земле перебегают живые золотые пятна. Мы на своей земле, вместе. Зачем думать о плохом. И молчание Игоря вдруг перестало быть враждебным. Он как будто просил ну, не мучай ты меня, просто пойми. Ты же мама. И она поняла. В который раз. Молчит и пускай молчит. Ничего, кризис, всё понятно, переживём как-нибудь. Вместе же. И девушка эта, через дорогу Ничего. Пусть. Только узнать хоть, как зовут. -А они, видно, богатенькие, гляди, какой забор поставили. Сказала, вроде, с шуткой, хотела добавить будет богатая невеста а снова как будто всё затуманилось. И глаза у сына опять стали растерянные и чужие. Не то, всё не то!.. -Ну и ладно, - сказала с досадой и полезла в сумку за перчатками. Дело надо делать. Рвала жилистую, сильную траву, погружая руки в холодную, тяжёлую землю. Земля сразу сдавливала запястья, держала, не хотела отпускать. От движений комки ползли, как живые. Со стороны казалось, что Надежда борется с землёй, пытаясь вывернуть её наизнанку. Одуванчики у поверхности держались крепко, но, если розетку оборвать, дальше дёргались легко, стержневой корень. Мокрица цеплялась только по самому верху, как маленькая робкая зверюшка, бегущая на цыпочках, зато потом назойливо липла к рукам, не хотела стряхиваться. Хуже всего были камыши. Сыро здесь, вот они и растут, растут. -Надо пестицидом, что ли, покапать, - натужно сказала Надежда, вся красная, погрузив руку уже почти по локоть, нащупывая в глубине упругий, холодный корень. Пестицидом выжечь всю эту дрянь. А у Анны Петровны они даже цементный поребрик искрошили!.. Даже сквозь цемент лезут!.. Помогала себе тяпкой, но их было не перерубить, как резиновые, ей-богу. Отскакивает. И конца корню всё не было, она уже чуть ли не с головой залезла. Можно было представить себе, как они уходят всё вглубь, вглубь, на такую глубину, что никто там уже не живёт, даже черви, и нет никаких звуков и сотрясений, а корни всё растут, расталкивая мел и пермь, буравясь через палеозой, ломая хрупкие останки трилобитов, сдавленные слежавшимися веками, как сухие цветы в книге, и дальше, дальше сквозь монолитную твердь непостижимого состава, в которой уже ничего нет от мира сего, ничего, кроме этих упорных глухих корней, от своего упорства забывших о том, что они живые. -Это не жизнь, - сказала Надежда и скупо заплакала, как плачут не от боли, а от безысходности. Это не жизнь, что ж это такое. Никто не отозвался на её плач, если и поймаешь чей-нибудь взгляд, так он такой же, как всегда спокойный и вежливый. Как будто так и надо. Правильно, кому нужны чужие бедки. Шелыгина Марина Денисовна только улыбнулась обычной своей учительской улыбкой. Как будто так и надо. Даже Анна Петровна смотрела в сторону, а всегда казалось, что добрая старушка. -Что ж это такое. Все глухие, все оглохли. Перешибла корень тяпкой, поддался наконец. Вытащила слипшийся глинистый волосатый комок, швырнула в кучу. -Пестицидом их Устала. -Анна Петровна, - крикнула мстительно, задыхаясь. Анна Петровна, я вам нынче помочь не смогу, в другой раз. Сделала вид, что не слышит. Все глухие. Шут с ними. Перчатки порвались, пальцы были все чёрные. Сполоснула руки в студёной талой луже. Волосы противно липли к глазам, всё вспотело. Скинула куртку, перевязала косынку. Присела покурить. Грустно было. -Что ж ты, сына, - сказала с упрёком. Что ж ты, хоть бы ты помог матери. У Игоря глаза тоже стали грустные и как будто виноватые, но он всё молчал. Не мог себя пересилить, свою гордость. Он красивый был, очень красивый. Высокий лоб, волосы пышные, как у девушки, надо лбом будто даже взбитые. Глаза такие. Красивый. В меня , - подумала Надежда. Вдруг, неожиданно для себя, подошла и поцеловала сына в шершавую, прохладную щёку. Погладила по волосам. Он и на это промолчал, только лицо как будто чуть дрогнуло. Смутился. Ну да, там же эта Смотрит. -Ничего, Игорёша, - ласково сказала Надежда. Ничего. Отошла, чтобы он не переживал. Ничего, она теперь и так знала, что он рядом, что она нужна ему. Вместе. На своей земле. Ничего. -Я же твоя мать, разве я много прошу?.. Мне бы просто чтобы ты поговорил со мной. Ну, не сейчас, ладно. Потом как-нибудь. Ладно, не буду тебя дёргать. Ты только подумай обо мне, Игорёша. Мне ведь тоже тяжело. Я же мама твоя. Ты бы подумал?.. А я всё пойму, я же мама. Тяжело присела на брезентовую табуретку, поясница ныла. Налила себе ещё чаю из термоса, утробно булькнувшего таинственным тёмно-зеркальным нутром. Достала ещё сигарету. Вкусный едкий дым. Вкусный чай. Повозилась в сумке, вытаскивая пластиковые стаканчики из-под сметаны с чуть помятой за дорогу цветочной рассадой. Солнце поднялось в зенит, и что-то, вот уже минут пятнадцать, надсадно блестело в левый глаз. Зайчики под прикрытыми веками перебегали, как солнечные пятна по земле золотое-красное, красное-золотое. Надежда повернула голову. На дороге, втоптанная в песок, валялась брошенная кем-то пасхальная скорлупа. Ярко-красная, с чем-то золотым, наверное, фольга наклеена. Сейчас уже шелухой почти не красят. Много всякого продаётся. -А я больше шелухой люблю, - сказала Надежда, собрав лицо в морщины и приставив ладонь козырьком. Шелухой такой натуральный цвет получается. Не то, что эти краски. Игорь не ответил, но она и не ждала ответа. Его такие разговоры, конечно, не интересовали. Она встала, прошла, чавкая сапогами по гнилой травяной жиже, прямо через канаву, двумя пальцами подняла скорлупу, кинула в мусор. Скукоженные буковки из золотой бумажки прз..дн.. е л асх ! . -Красная Горка, - сказала Надежда. Доедают всё. Вдруг подумалось о совсем глупом и ненужном вот, если сказать: Мы уже пять лет ездим сюда на Красную Горку или Мы уже пять лет ездим сюда, на Красную Горку , то прозвучит-то со стороны совсем одинаково. Если бы было село или, там, деревня с названием Красная Горка. Можно было бы туда ездить. Хоть пять лет, хоть десять. Хоть сто. Сколько приговорят , - подумала Надежда. -Красная Горка, - сказала вслух. Красивое название. Лучше бы село. В селе церковь есть, а в деревне нет. Красиво церковь в Красной Горке. Это очень красиво должно быть. И тут она поняла, что говорит сама с собой, и поперхнулась. Камыши уже давно замолчали, день как-то разом остыл, собирался дождь. Зелень уже не была такой удивлённо-яркой и празднично-резной, а была как гравировка на сером камне. Игорь всё молчал, смотрел прямо на неё печально и понимающе. И молчал. Но он теперь всегда молчит. Чёрный гранит, напыление. И молчала седенькая Анна Петровна Ахмерова (1919-1998), ласково смотрели её полустёршиеся глаза с эмалевого медальона на бедном крестике с вдавленными цветными плиточками. И молчал Коваль Борис Яковлевич, пятьдесят семь, сердечный приступ, жена бывает. И молчали супруги Шелыгины, оба в один день, автокатастрофа, памятник самый богатый, двое детей приезжают, внуков четверо. И молчала неизвестная девушка, которую Надежда, конечно, раньше не видела, потому что похоронили её только этой зимой. От чего неизвестно. Но узнается со временем. Здесь всё узнаётся. Разговаривать-то надо. Мы все сюда приезжаем на Красную Горку. Сюда. На Красную Горку. Уже пять лет. Молчал и старый дядечка Толя, брат матери, спился, бедный. Давно. Молчал, хотя ему уже второй год пора оградку покрасить. Надежда шагнула обратно через канаву, достала из необъятной своей сумки на колёсиках банку серебрянки и завёрнутую в газету кисть. Прижав к себе, как детей, шагнула опять на дорогу, пошла, пошатываясь к дяде Толе. Ветер неожиданно взвился и швырнул в левую щёку горсть ледяного дождя. Панически зашипел сухой камыш. Надежда обернулась. Теперь, когда солнце ушло, лицо новой девушки за кованой оградой померкло, и стало видно, что она не улыбается, смотрит строго. Посмотреть потом, какой год. Надо узнать. Надо узнать. И пошла дальше. И только ветер с каплями воды над головой, только бесшумно сверлящие Землю насквозь глухие корни под ногами, и ничего у нас больше нет, здесь, на Красной Горке. Tags: Единственно Значимое , былое и думы , креатив , кролику херово

Leave a comment Add to Memories Share

О разочарованиях, испорченных бабах и рационе Пантелея Грымзина

source